Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Письмо юмориста. Ян Таксюр

Андрей Николаевич стоял у окна с белыми, стерильно чистыми рамами, и долго смотрел в больничный двор. Там росли два дерева, тополь и каштан. Тополь был высоким, волнующимся. От налетавшего ветра он весь встряхивался, двигал множеством листьев, словно о чём-то горячо говорил. А каштан был спокоен и красив. Белые свечи цветов и тяжёлые ветви были почти неподвижны. Но в нём чувствовалась сила.
Андрей Николаевич удивился и подумал:
«Ну деревья как деревья, что ты в них нашёл?»
Он объездил полмира и видел даже баобабы. Но тут же ответил себе:
– Они живые.
В дверь палаты несмело постучали, и появилась медсестра. Видимо, из новеньких. Круглолицая, смешливая. Андрей Николаевич не помнил, чтобы она брала у него автограф.
– Олег Тарасович просил вас зайти через пятнадцать минут, – сказав эту приготовленную фразу, сестричка смутилась и опустила глаза, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.
– А если я приду не через пятнадцать минут, а через шестнадцать? – спросил Андрей Николаевич и привычно приподнял тонкую бровь, что делал всегда, когда собирался пошутить. Потом он посмотрел на сестричку своим насмешливым взглядом, который знали тысячи его почитателей. При этом Андрей Николаевич ещё особым манером поджимал свои изящно очерченные губы. И слушавшие его уже не могли не смеяться.
Когда медсестра, передёрнув плечиками и пряча лицо, выбежала из палаты, Андрей Николаевич ещё немного постоял – высокий, сухощавый, статный, с усталым и побледневшим от больничного воздуха лицом, – а потом сел к столу и стал быстро писать в большой тетради с кожаной обложкой.

[Читать далее:]
«Знаешь, я всё время хочу написать тебе: «моя дорогая», «ты моя дорогая». Но, наверное, никогда на это не решусь. Вообще я всю жизнь ужасно боялся пафоса и сентиментальности. Любые возвышенные слова, фразы казались мне пошлостью. А люди, которые их произносили, представлялись старомодными провинциалами в шляпах и плащах-болоньях.
Теперь, конечно, я так не думаю. Теперь я думаю, что моё постоянное стремление смешить публику с годами стало не только моей профессией, но и частью меня самого. Причём главной моей частью. А остальные человеческие чувства отошли на задний план. И всё, что не касалось гастролей, новых программ и шуток, словом, вся остальная жизнь просто шла где-то рядом, вроде фона, но внутри меня почти ничего не затрагивала».

Андрей Николаевич снова посмотрел за окно, где тополь всё так же шумел на ветру, и, улыбнувшись набежавшему воспоминанию, продолжал.

«Однако я ужасно много болтаю. Это, наверное, потому, что мне многое нужно тебе сказать. Всё время хочется говорить с тобой. В детстве я становился особенно болтливым, когда у меня поднималась температура. Чем выше была температура, тем более горячими становилась фантазии. Может, впадаю в детство?
Кстати, приснился мне недавно любопытный сон. Будто у меня концерт, то ли в Киеве, то ли в Одессе. Большой зал, похожий на Дом офицеров, я выхожу на сцену, достаю свои листочки, говорю несколько слов, чтобы разогреть публику, но никакой связи со зрителями не чувствую. Гробовая тишина. Мне даже приходит мысль: а не пусто ли в зале? Но нет, вижу лица. Они неподвижны. Но глаза у всех открыты. Потом я начинаю читать и слышу смех. Громкий смех. Однако от этого смеха мне почему-то не по себе. И вдруг я понимаю, что смеются они не от моих шуток, а надо мной. Такие вот дела. Проснулся в ужасе.
Впрочем, как бы это сказать… В общем, ужас этот был не сегодняшний. Скорее, отголосок прошлого страха. Честно тебе признаюсь, сегодня мне всё равно, смеются, когда я шучу, или, наоборот, брезгливо морщатся. Мне безразлично. Вечная моя внутренняя лихорадка – мол, напишу-ка я посмешнее, чтобы они там все под кресла полезли от хохота – куда-то исчезла. И желание смешить как будто отсохло. Так что, откровенно говоря, как юморист я умер... Так, стоп! Кажется, впадаю в невыносимый пафос. Ну да ладно. Оставлю как есть».

Андрей Николаевич посмотрел на часы, которые висели на белой стене палаты, и подумал, что пятнадцать минут давно прошли. Он стал надевать халат, путаясь в рукавах. Голова после утренней капельницы сильно кружилась.
Заведующий отделением Олег Тарасович сидел за столом в своём небольшом кабинете. Накрахмаленная шапочка синела от белизны. Очки с золотыми дужками поблескивали. При беглом взгляде Олег Тарасович мог показаться «ботаником» или отличником-вундеркиндом. Но это было совсем не так. Твёрдые, чуть по-юношески припухшие черты его симпатичного молодого лица, внимательный и спокойный взгляд говорили о характере. Лет ему было не больше тридцати семи. Но пожилые нянечки в отделении шептались о нём с благоговением.
– Здравствуйте, доктор! – сказал Андрей Николаевич, немного нараспев, своим знаменитым голосом, в котором словно прятался смех.
– Здравствуйте, здравствуйте, – отозвался Олег Тарасович и указал на стул напротив себя. Потом доктор немного помолчал, перебирая бумаги на столе. И наконец, будто собравшись с духом, прямо посмотрел на Андрея Николаевича:
– Ну что… Пока наши усилия успеха не принесли.
– Успех, доктор, вещь загадочная, – начал Андрей Николаевич, но врач продолжил, давая понять, что ему сейчас не до шуток.
– Уменьшение опухоли совсем незначительное. Да и есть ли оно, тоже большой вопрос. Вы сколько у нас приняли блоков?
– Четыре, – с готовностью ответил Андрей Николаевич.
– Значит, будем менять схему. Сначала вы отдохнёте недели две, поддержим вас.
– Выходит, ничего её, противную, не берёт? – спросил Андрей Николаевич, прищурив свои насмешливые глаза.
– Пока не берёт, – Олег Тарасович снова стал перебирать бумаги.
– Скажите, доктор, а можно мне на неё взглянуть?
– На кого? – спросил Олег Тарасович, хотя сразу понял, о чём речь.
– Ну на эту самую. На противную.
– А вы как сегодня себя чувствуете? – спросил доктор после некоторого размышления. – Писатели вообще народ впечатлительный.
– О, не беспокойтесь! Нервы как сталь.
Олег Тарасович ещё чуть помедлил, потом подошёл к стеклянному шкафу, достал папку и вынул оттуда чёрный снимок. Затем он прикрепил снимок к небольшому настенному экрану и включил подсветку.
– Вот она, – сказал Олег Тарасович и шариковой ручкой обвёл бесформенное мутное пятно.
Андрей Николаевич долго смотрел на пятно, пытаясь понять, что оно ему напоминает. Наконец, он вспомнил.
– Похожа на полуостров Камчатка. Знаете, доктор, как там хорошо весной. Раньше, при Советском Союзе, я всегда просил своего директора гастроли на Камчатке устраивать весной.
– Да-да, – рассеянно отозвался Олег Тарасович и выключил экран. – С гастролями пока придётся повременить.
Возвращаясь в палату и спускаясь по гулкой больничной лестнице, Андрей Николаевич думал о том, что примерно этого он и ожидал. Как-то нехорошо, неправильно он себя чувствовал в последние месяцы. И эта неправильность с каждым днём росла.
– Папа, принеси мне вьетнамки! – услышал Андрей Николаевич за спиной.
Он обернулся.
Девушка лет восемнадцати в спортивных брюках и в косынке, под которой угадывалась голова без волос, громко наказывала кому-то по телефону.
Андрей Николаевич посмотрел на девушку, вспомнил о письме в тетради с кожаным переплётом и, незаметно опираясь на стену, заторопился в палату.

«Ну, вот и я, – снова писал Андрей Николаевич. – Как говорил старик Карлсон, продолжаем разговор. Давно хотел сказать тебе, но, как всегда, не решался. А вот сейчас шёл по коридору и подумал: а вот возьму и скажу.
Знаешь, я очень люблю тебя. Так, наверное, любят своих дочерей настоящие, нормальные отцы. А я, хоть и не совсем нормальный, но всё же твой отец. А ты моя дочь.
Вот, видишь, сказал. Звучит, конечно, неправдоподобно. Виделись мы с тобой всего два раза жизни. Но поверь, так может быть. Больше тебе скажу. Теперь мне кажется, что эти две наши короткие встречи – самое важное из того, что случалось со мной до сих пор.
Господи! Если бы я раньше где-нибудь такое прочитал или услышал. Как бы я потешался. Мыльная опера! Мексиканский сериал! Впрочем, это было давно. Когда ещё был жив знаменитый украинский юморист и звезда эстрады.
А сегодня эта самая затухающая звезда хочет рассказать тебе, как я понял, что люблю тебя. И главное, объяснить, что теперь эта любовь для меня значит».

Андрей Николаевич ненадолго остановился и снова посмотрел в окно. Но на этот раз он ничего там не разглядывал. Ему увиделись совсем другие далёкие картины.
Перед ним возник хмурый промышленный город на юге Украины. Зима. Дымящиеся заводские трубы. Тесная квартирка и удивлённые глаза молодой женщины. А он – в модном, купленном в Москве, скрипящем кожаном пальто. И маленькая двухлетняя девочка с колечками светлых волос и большой коричневой родинкой над верхней губой. Андрей Николаевич ещё припомнил дешёвый коврик с оленями и водопадом, висевший у девочки за спиной.

«Ты была в красном шерстяном костюмчике. И в руках у тебя была какая-то игрушка. А в углу стояла маленькая наряженная ёлка, потому что дело было перед Новым годом. Помню, я присел рядом с тобой на диван.
Вначале мне было очень неловко. Позволь мне не объяснять, почему. Это стыдно и тяжело. Да и говорить придётся о другом человеке, которого больше нет.
Но, знаешь, моя неловкость и вся тяжесть ситуации как-то быстро исчезли, когда ты на меня посмотрела. Глаза у тебя были большие, зелёные, с золотистыми ободками.
Ты смотрела на меня некоторое время, а потом протянула игрушку. Это была маленькая пластмассовая птичка с приклеенными сзади пёрышками. Игрушка была старая, потёртая, и перьев в хвосте у птички осталось мало. Но когда ты протянула мне эту птичку, во мне словно что-то шевельнулось. Будто кто-то постучался внутри меня. И ещё я помню, что от тебя шёл едва уловимый запах тепла и хвои. Будто запах жизни. Твоей жизни.
Я взял у тебя птичку и спрятал в кулаке. А ты захотела мне что-то объяснить, придвинулась и положила свою ладошку на мою руку. Это было обычное прикосновение ребёнка. Но в нём было столько доверия, столько надежды на ласку, что мне показалось, будто касаются чего-то тайного и запретного во мне. Прости, я не знаю, как точнее сказать…Словно твоя душа прикоснулась к моей душе. Прильнула к ней.
И тут у меня мелькнула совершенно неожиданная мысль. Что вот за то, чтобы ты продолжала жить, и это твоё тепло шло от тебя, а дыхание не прерывалось, я смог бы умереть. Впрочем, может, это я уже потом так подумал. Вообще всё длилось несколько мгновений.
Потому что уже в следующую минуту, как ухмыляющийся чёртик, вылезла другая ехидная мысль:
– О, какая мелодрама! Какая сентиментальная пошлость!
И всё исчезло. Будто свет погас».

В дверь палаты негромко постучали.
– Войдите! – приказал Андрей Николаевич начальственным голосом, дурашливо при этом гнусавя.
На пороге возник пожилой низкорослый мужчина в светлом костюме. Голова его была совершенно лысой. Тяжёлый нос уныло свисал, придавая лицу страдальческое выражение. В руках он держал большой пакет, из которого торчал ананас.
– Портрет мужчины с ананасом! – как в цирке, объявил Андрей Николаевич.
– Здравствуй, Андрюша, – сказал вошедший тихим, сипловатым голосом.
Андрей Николаевич встал, подошёл к гостю и уже без тени шутки крепко обнял его.
– Здравствуй, Ромочка, – сказал он ласково.
Роман Михайлович, многолетний друг и директор-администратор Андрея Николаевича, почему-то напрягся в этих объятиях, застыл, а потом несколько раз вздрогнул.
– Ты что там вздрагиваешь? Плачешь, что ли? – Андрей Николаевич снова стал насмешливым.
– Нет, нет, всё нормально, – Роман Михайлович прятал маленькие глазки и озирался, куда бы ему выложить содержимое пакета.
Наконец, он заметил холодильник. Пока директор хлопотал у холодильника, Андрей Николаевич поглядывал на него, наблюдал, как тот выкладывает на полочки рыбу, фрукты, икру, сопит своей характерной одышкой, и нежность к этому уже давно родному, смешному существу схватывала его за сердце.
– Ну, что, Ромочка, как вы там без меня? – спросил Андрей Николаевич, когда директор опустился на белый больничный стульчик.
– Да что мы, Андрюшенька… Ждем тебя, переживаем. Ты-то как?
Роман Михайлович с умилённым, чуть плаксивым выражением лица вглядывался в своего старого приятеля, словно ища чего-то. Будто надеясь разглядеть некие знаки, которые разрешат его сомнения и избавят от тягостной тревоги.
– Тут такое дело, Ромочка, – Андрей Николаевич напустил на себя строгость и скорбь. – Тебе нужно приготовиться к самому худшему, что может случиться в жизни человека.
Роман Михайлович поднял растерянный взгляд и весь замер.
– Ты можешь понести серьёзнейшие финансовые убытки!
Андрей Николаевич взорвался от смеха и, громко хохоча, стал запрокидывать голову. А Роман Михайлович впервые увидел его дряблую шею с висящей кожей, которая всякий раз вздрагивала от приступов смеха.
– Андрюша, зачем ты меня обижаешь? – сказал маленький директор совсем тихо.
– Прости, прости, дорогой! – Андрей Николаевич снова стал ласковым, и уже другим, непривычным для Романа Михайловича, голосом сказал:
– Просто может так случиться, что тебе придётся искать другого исполнителя.
– И слышать не хочу! – Роман Михайлович замахал короткими ручками. – Ты выберешься, Андрюша, я уверен. Мы ещё на свадьбе твоей погуляем.
Роман Михайлович робко, но слегка игриво улыбнулся.
– А вот насчет свадьбы, Рома, это ты зря. Постыдился бы. Я, можно сказать, на твоих руках перенёс четыре брака и четыре развода.
Андрей Николаевич вдруг подумал: а о чём это он недавно говорил «четыре»? Ах, да, четыре «химии».
– Наоборот, – продолжал он, – когда я отсюда выберусь, вообще жениться перестану. Помнишь, у Зощенко: «Уберите психическую, а то жениться перестану!»
Роман Михайлович кивал, внимательно смотрел на друга своими маленькими глазками, но было заметно, что он не слушает и думает совсем о другом.
Потом они ещё немного поговорили о работе, о знакомых, и Роман Михайлович ушёл, крепко пожав на прощание руку Андрею Николаевичу и снова испытующе глянув на его бледное, похудевшее лицо.
– Бедный Рома, – подумал Андрей Николаевич, когда директор бесшумно прикрыл за собой дверь.– Но я ведь, и правда, не знаю, буду я жить или нет. Вполне возможно, что и не буду.

«Это Рома приходил. Помнишь его? Роман Михайлович.
Вы виделись тогда, помнишь? – Андрей Николаевич улыбнулся и продолжил писать. – Что-то я хотел тебе сказать. Ах, да! Ты только прими, пожалуйста, эту новость спокойно. Не так, как некоторые. Одним словом, очень может быть, что я скоро умру. Я не преувеличиваю и не ищу жалости к непутёвому отцу. Просто сообщаю тебе как факт своей биографии. И ещё хочу добавить: меня такая возможность не слишком пугает. Нет, конечно, пожить ещё хочется. И тебя увидеть очень хочется. Но страха особого нет. И знаешь, почему? Потому что есть ты. Даже не так. Потому что я тебя… Ну, в общем, то, о чём я писал тут выше.
Прости мою бессвязность. Возможно, это от болезни. Хотя противная штука, которая во мне распухла, вроде бы не в голове. Но всё равно, после «занятий химией» мысли мои немного путаются.
В общем, я сбился и забежал вперед. А ведь я сначала хотел рассказать тебе, как понял, что люблю тебя. А уже потом объяснить, почему я теперь такой смелый.
Случилось это во вторую нашу встречу. Так сказать, двадцать лет спустя (Нет, всё-таки не могу удержаться от какой-нибудь мелкой хохмы. Прости, пожалуйста!) Одним словом, как и двадцать лет назад, была зима...»

Андрей Николаевич перестал писать, выпрямился и увидел родной Киев, дворец «Украина», себя в чёрном костюме и лакированных ботинках, а потом лысую голову Романа Михайловича, который идёт впереди него, прокладывая путь среди улыбающихся людей.
Некоторые зрители держали в руках новую книжку Андрея Николаевича, где на обложке он был изображён с прищуренным глазом и приподнятой тонкой бровью. Потом Роман Михайлович резко остановился возле темноволосой девушки в скромном вязаном платье и недовольно сказал: «Девушка, ну что, мне милицию позвать? Я же сказал, Андрей Николаевич после концерта никого не принимает!».
Платье на девушке было синее, на шее поблескивала золотистая цепочка, а за спину спускалась короткая тугая коса. Андрей Николаевич тогда ещё подумал: «За тобой пришла женщина с косой. Эх, сколько юмористов кормилось вокруг этой незамысловатой шутки!» И тут же он обратил внимание, что у девушки над верхней губой большая коричневая родинка.
– Я прошу вас немедленно покинуть помещение! – продолжал тем временем Роман Михайлович.
Но девушка не уходила. Опустив голову, она несмело поглядывала на Андрея Николаевича. Во взгляде её мелькали то отчаяние, то непонятная решимость. Казалось, она сама испугалась того, что делает.
– Погоди, Рома, – сказал Андрей Николаевич. – Вы ко мне?
– К вам, – едва слышно проговорила девушка.
– Проходите, – Андрей Николаевич толкнул дверь гримёрной и пропустил девушку вперед.

«Так мы увиделись с тобой во второй раз. Я долго не мог понять, что тебя тогда привело ко мне. И только недавно начал догадываться. Видимо, терпеть меня такого, каким я был, стало уже невозможно.
Когда мы вошли в гримёрную, ты сразу же достала фотографию. Маму твою я, конечно, узнал. Хотя и не думал о ней все эти годы. Видишь, я не хочу казаться лучше, чем есть. Понимаю, что виноват и перед ней, и перед тобой. Но мне хочется, чтобы ты знала: я предлагал твоей маме выйти за меня замуж. Она не захотела. Только посмотрела удивлённо и строго, и сказала: «Нет, что вы, не надо».
Потом я понял, кто ты. И здесь тоже не буду ничего скрывать. Да, я подумал, что ты пришла просить меня о чём-то. Или, как теперь говорят, качать права. Только ради Бога, не обижайся! Я такой, какой есть.
Потом, если помнишь, был ничего не значащий разговор: «Чем занимаетесь? – Учусь. – На каком факультете?..». И так далее.
Помню, мне всё время хотелось смотреть на твою родинку и на золотистую цепочку на шее. На цепочке, сквозь ткань твоего платья, был виден золотой крестик.
Потом ты неожиданно спросила:
– А чем вы занимаетесь?
От этого вопроса, признаюсь, я несколько опешил. Конечно, можно было предположить, что ты живёшь в страшной глуши, где нет интернета и телевизора. И всё же моя физиономия до недавнего времени постоянно мелькала на всех киевских телеканалах (Роман Михалыч за этим строго следил).
А сейчас столичные газеты постоянно пишут о моей болезни, чуть ли не бюллетень здоровья вывешивают, как когда-то о товарище Сталине. А тут, понимаешь, такой странный вопрос. Я даже пошутить толком не смог. Только промямлил что-то вроде: «Да как вам сказать…»
Но ты поспешила меня успокоить:
– Да-да, я знаю.
А затем посмотрела на меня прямо и сказала:
– Это ваша основная специальность?
При этом, как мне теперь кажется, ты смотрела на меня с какой-то болезненной жалостью. Как смотрят на убогих.
Не знаю, может быть, от этого нелепого слова «специальность», а может, от взгляда твоего сочувственного, или оттого, что в душе я был готов, что однажды кто-то придёт и скажет мне правду обо мне. Но это слово «специальность» будто всё разрешило.
Я вдруг понял, что ты не только не гордишься тем, что у тебя такой знаменитый отец (а в глубине души я носил такую мысль: мол, где-то она живёт и всё-таки мной гордится), а, может быть, даже наоборот – стыдишься меня и того, чем я занимаюсь.
Вначале эта мысль не только поразила, но и обидела меня. Даже в жар бросило. Но затем, поверишь, я почувствовал странное облегчение. Словно после долгого молчания и притворства родные больного собрались и честно сказали ему, какой у него диагноз. И всем стало легче.
Тут я обязательно должен сказать тебе несколько слов о своей профессии. Пожалуйста, выслушай меня. Я расскажу тебе то, чего никогда никому не говорил. И, может, эта моя «исповедь старого юмориста» лучше разъяснит тебе, в каком состоянии я был в тот день. В день нашей второй встречи.
А начну я с одной истории. Когда-то давно, в конце так называемой перестройки, когда я уже считался не только подающим надежды киевским автором, но и допускался в круг московских звёзд, на одном концерте мне довелось из-за кулис слушать выступление маститого сатирика. Лет ему было за шестьдесят. Но он молодился, волосы красил и выглядел жгучим брюнетом. Помню, к микрофону он подошёл, немного раскачиваясь, оценивающе посмотрел в зал и, как это у нас принято, для разогрева рассказал анекдот. Анекдот был обычный, перестроечный. О том, как двум школьницам некий дядя предлагает батончики «Сникерс», но чтобы взамен они снимали с себя то курточку, то кофточку и так далее. И вот школьницы раздеваются, жуют батончики и беспокоятся, что «пока дойдёт до дела», у них может возникнуть кариес.
Смеха зала этот мастер сатиры добился. Даже послышалось нечто, похожее на ржание. И тут я подумал, мне даже кажется, я дал себе слово, что никогда не дойду до такого позора, чтобы пожилым человеком рассказывать со сцены похабщину и этим зарабатывать себе на жизнь.
Так вот, должен тебе признаться, что слова своего я не сдержал. Да ты и сама, наверное, об этом знаешь. И когда ты пришла ко мне тогда, после концерта, шутки о гинекологах, тёщах, камасутре, подавляя отвращение, я произносил, убеждая себя в том, что таковы правила игры, которые я принял, и не мне их менять, и что народу это нравится.
Да, когда-то в нашем сатирическом ремесле были люди, которые не только смешили, но и учили, осуждали порок, боролись со злом и часто делали это блестяще. Но постепенно их время стало уходить. Необходимость смешить во что бы то ни стало, добиваться не улыбки, а хохота, ржания, причем с определённой частотой в минуту, стала вытеснять эту добрую, умную улыбку. Так как за неё не платили. Так наступила новая эпоха. Эпоха прикола, ржачки, или «ржаки».
Я всегда чувствовал, что в постоянном выискивании поводов для смеха есть что-то ущербное и постыдное. Обращаясь только к способности человека надрываться от хохота, мы сужали его, искажали его суть, превращали в «гомо ржущего». И в этом был некий грех и преступление против человека. А ещё я понимал, что в наступившую эру поиска удовольствий и кайфа нам, юмористам-сатирикам, была отведена роль прислуги, отвечающей за центр удовольствия. За центр ржания. И, хоть я согласился с этой своей ролью, внутри я презирал и себя, и всю нашу юмористическую братию. И вот, когда стало уже совсем невмоготу, пришла ты…»

Под подушкой замурлыкала музыка. Андрей Николаевич достал телефон и некоторое время рассматривал высветившийся номер.
– Я слушаю, – сказал он, наконец, довольно сухо.
– Привет, как ты себя чувствуешь? – спросил женский голос.
– Неплохо. Только я не понимаю, зачем ты звонишь.
– Хочу узнать, как ты себя чувствуешь, – голос в телефоне заговорил обиженно и немного капризно.
И вот эта обиженность, и сам голос вызвали у Андрея Николаевича внезапную вспышку сильного раздражения.
– А ведь когда-то говорил, что любишь, – подумал он.
Андрей Николаевич припомнил красивые, словно на рекламе парфюмерии, глаза, припухлые губы и подчёркнуто обтянутую полную грудь. И ведь любил же он всё это. А теперь ничего. Только ненависть и отвращение. Ему стало совестно. Андрей Николаевич подождал, пока отойдёт волна раздражения и сказал как можно спокойнее:
– Я же просил тебя не звонить. Мы в разводе и, в сущности, чужие люди.
– Ну, хорошо, я не буду, если ты не хочешь!
Андрей Николаевич ясно представил, как надуваются недовольные нежно розовые губки. Потом в телефоне послышались частые гудки.
От этого разговора с бывшей женой на какое-то время вернулось давнее ощущение, будто прикасаешься к тяжёлому, холодному камню, в который стучишься непонятно зачем. Но Андрей Николаевич дёрнул головой, глянул на то, как спокойно покачивает ветками каштан, и снова вернулся к своей тетради.

«Именно тогда, после концерта, когда ты стояла передо мной с лицом, полным жалости (не знаю, может, ты на всех так смотришь), я и понял, что люблю тебя. Случилось это мгновенно. Ты опустила глаза, вздохнула, как тогда, маленькой девочкой, в красном костюмчике, возле новогодней ёлки, и я понял, что ты и есть та самая девочка с птичкой. Чьё дыхание я когда-то слушал. Чей запах теплоты и жизни, оказывается, помнил.
Знаешь, тут было что-то совсем другое. Не то, что раньше. Раньше «любить» для меня означало: иметь, обладать, считать своим. Здесь же была просто радость оттого, что ты есть. Что ты вот стоишь напротив, смотришь на меня. И ещё был страх тебя потерять и желание защитить. Вот и выходит, дошутился до седых волос и не знал, как это бывает. Спасибо тебе.
Потом ты ушла, не оставив ни адреса, ни телефона. А я остался стоять посреди некогда шикарной гримёрной, с дорогой, но обшарпанной, мебелью и зеркалами. А когда очнулся и выбежал в коридор, тебя уже нигде не было.
Буквально через неделю мне сообщили о моей болезни. Я, конечно, храбрился, острил. Денег у меня было достаточно, чтобы пройти самое дорогое лечение. Многие вокруг говорили, мол, хорошо, что у тебя рак, он теперь лечится, были бы средства.
Однако среди всеобщей несколько преувеличенной бодрости и поддержки мысли о страданиях и возможной смерти всё чаще стали посещать меня. Я по-прежнему ездил на гастроли, веселил своих врачей во время обследований. Но иногда прямо на сцене, среди хохота зала, мне вдруг становилось очень грустно. Будто кто-то говорил: «А ведь скоро всё это исчезнет». Да и самочувствие моё с каждым днём становилось всё тяжелее. А на лицах врачей я всё чаще замечал тревогу и отсутствие надежды.
Так прошло ещё несколько месяцев. Работал я механически, только чтобы отработать контракт. Но я уже твёрдо знал: скоро все мои тёщи, камасутры, тупые депутаты прекратятся, поскольку с юмористической карьерой я решил покончить.
Однажды меня и ещё нескольких звёзд кино и эстрады пригласили на небольшой кинофестиваль, который проходил на красивом белом пароходе. Корабль плыл по Днепру, звёзды общались, выпивали, давали концерты и осматривали местные красоты. Врачи сказали, что свежий воздух и отдых будут мне полезны, и я поехал.
Вначале всё шло, как обычно. Весенняя Украина, как всегда, была прекрасна своей яркой и нежной красотой. Утомляла только постоянная болтовня моих коллег-юмористов. Она преследовала меня везде – в ресторанах, за кулисами, на экскурсиях. Вечные анекдоты, байки, смех, подмигивания. Всё, что когда-то было мной принято, как часть профессии, теперь было невыносимо.
И всё же поездка для меня оказалась очень важной. Среди бесконечных экскурсий нас часто заводили в старые монастыри и храмы. Каждое посещение занимало минут пятнадцать. Мы входили группой, люди вокруг начинали шептаться, увидев лица из телевизора, а экскурсоводы старались выглядеть особенно внушительно и говорить правильными фразами.
И вот в один из таких дней мы вошли в старую церковь небольшого городка. Не помню точно, что нам рассказывали об этом храме. В памяти остался только высокий свод голубого цвета и старинный деревянный иконостас, который был так вырезан, будто весь устремлялся в высь, в небо, в голубой свод.
И тут я вспомнил о тебе. Со дня нашей встречи я часто вспоминал тебя. И каждый раз будто волна тепла и радости накрывала меня. Радости, что ты у меня есть. Потом я вдруг вспомнил твой крестик на золотистой цепочке. И подумал, что дожил почти до шестидесяти, а так и хожу некрещёным. И значит, как ты, крестик носить не могу.
Признаюсь тебе, я и раньше часто подумывал: вот ты русский человек, а живёшь как нехристь, и это как-то неправильно. Но как только я представлял себе, что скажут коллеги-юмористы, что обо мне, «самом ироничном сатирике страны», напишут газеты, меня всего передёргивало, и я откладывал подобные мысли на неопределённое время.
Однако тогда, на экскурсии, возле резного иконостаса, тянувшегося к голубому куполу, мне пришла неожиданная мысль. А что если, назло моим дорогим коллегам, взять сейчас и позвать священника, и креститься у всех на глазах? Но тут до меня долетел голос женщины-гида, которая что-то рассказывала о небесном рае. Рядом с ней, перешёптываясь, стояли два заслуженных юмориста и насмешливо улыбались.
– Интересно, что это за бог такой, если его никто никогда не видел, и его даже нельзя пощупать? – услышал я шёпот первого юмориста.
– Тебе, Лёня, только дай кого-нибудь пощупать, – сказал второй, и они затряслись от смеха…»

Андрей Николаевич перестал писать, потому что сильная тошнота быстро заполнила его, и стала будто выворачивать тело наизнанку. Незнакомое до сих пор, отвратительное ощущение дурноты томило его и отнимало последние силы. Андрей Николаевич ухватился за край стола и до побеления рук стал сжимать его, чтобы отогнать наступающий обморок. Через некоторое время ему стало чуть легче. Нужно было нажать кнопку срочного вызова врача. Но Андрей Николаевич захотел дописать ещё несколько слов. Он вдохнул, шумно выдохнул и снова стал писать, словно боясь опоздать.

«Катенька, дорогая моя! Вот говорят, рай небесный. А я верю и знаю теперь, что он есть. Рай – это место, где живут те, кто любит. Вот и я сначала понял, что люблю тебя, а потом понял, что это навсегда. Понимаешь, ничего не заканчивается! Любовь не умирает. А в ней – жизнь. Она сама – жизнь. И тот, кто любит, тот живет дальше. Всегда! Да, любовь нельзя увидеть, нельзя пощупать. Но родная моя! Всё подлинное, важное и вечное нельзя увидеть: благодарность, память о родителях, привязанность к близким. Это продолжает жить! И вот я подумал: если прижаться душой к этому вечному, не умирающему, то и сам не умрешь! Как ты тогда, маленькая, в красном костюмчике прижималась душой ко мне. Если сохранить эту радость любви, ухватиться за неё, войти в неё, то так в ней и будешь жить дальше. Конечно, я многого не знаю и не понимаю. Но в последние дни я стал как-то это чувствовать и даже не сомневаюсь, что это так. Раньше у меня были гастроли, хохмы, управдомы и всякая труха. Они закрывали свет и жизнь. Но труха исчезнет и сгинет. Останется только радость видеть любимых. Знаешь, я был недавно в одной церкви с голубым сводом. Там повсюду разлита любовь. Невидимо. И сейчас я её чувствую. Это та самая любовь, которой я люблю тебя. И поэтому я не боюсь. Не боюсь умереть. Только бы удержать ее! Только бы остаться в ней! И мы встретимся. Чтобы никогда…»

Ужасная слабость охватила Андрея Николаевича. Сердце забилось сначала очень быстро, а потом совсем медленно, словно сейчас остановится. Андрей Николаевич испугался и стал судорожно что-то искать в кармане халата. Потом его рука замерла. На глаза надвинулась темнота. И, спустя ещё мгновение, Андрей Николаевич провалился в эту темноту, как в яму.
Прошло две недели. Всё это время Андрей Николаевич лежал без сознания. В начале третьей недели утром он услышал голоса и звяканье стекла. Веки его были распухшими и тяжёлыми. Но Андрей Николаевич стал пытаться открыть глаза. Наконец, это ему удалось, хотя тела своего он не чувствовал и всего себя ощущал, будто висящим на тонком волоске.
Рядом сидел Роман Михайлович. Его унылое лицо с толстым висящим носом было горестным и потерянным. За ним в белоснежном халате стоял Олег Тарасович. Он внимательно вглядывался в лежащего без движения Андрея Николаевича. Вокруг стояли капельницы. И ещё кто-то сидел с другой стороны кровати. Но Андрей Николаевич не мог рассмотреть. Он только заметил, что на белом столике стоит большая бутылка минеральной воды.
Все эти наблюдения очень утомили Андрея Николаевича. Несколько раз судорога пробежала по его высохшему телу. Он прикрыл глаза, но продолжал слышать.
– Доктор! – испуганно проговорил Роман Михайлович с дрожью в голосе. – Он же…
– Да, возможно, – отозвался Олег Тарасович.
Но тут Андрей Николаевич ощутил неожиданную легкость и приток сил. Он снова приоткрыл глаза и увидел с другой стороны кровати девушку с тёмными волосами, заплетёнными в тугую короткую косу. Над верхней губой у девушки была коричневая родинка. В руках она держала раскрытую тетрадь в кожаном переплёте.
Подняв глаза от тетради, девушка посмотрела на Андрея Николаевича. Он тоже смотрел на неё. Так продолжалось несколько минут. Потом Андрей Николаевич медленно улыбнулся, словно желая сказать что-то весёлое и радостное. Но сильная судорога снова пробежала по нему.
Тогда девушка порывисто поднялась и взяла бутылку с минеральной водой. Немного постояв, она вдруг плеснула воду из бутылки себе на ладонь, а потом бережно пролила её на лоб Андрея Николаевича. При этом девушка негромко сказала:
– Крещается раб Божий Андрей во имя Отца. Аминь.
Потом она снова наполнила ладонь водой и слегка смочила виски Андрея Николаевича.
– И Сына. Аминь. – Голос её стал более уверенным.
– И Святого Духа. Аминь. – Уже громко и отчётливо проговорила девушка и смочила поредевшие волосы Андрея Николаевича.
Он опять улыбнулся. Веки его затрепетали. Так, с улыбкой глядя на девушку, Андрей Николаевич пролежал ещё немного. Потом закрыл глаза и оставил мир, где душа его металась, мучилась, но всё же успела обрести надежду.
В палате стало как-то особенно тихо. Андрей Николаевич лежал, положив исхудавшие руки поверх одеяла. В одной руке он держал детскую игрушку. Маленькую, потёртую птичку с белым хвостом, в котором осталось только несколько пёрышек. Он сжимал эту птичку так, словно боялся потерять. Словно желая ухватиться за неё и улететь в далёкую голубую высь.

Донецкие студенты заняли III место во Всероссийской студенческой олимпиаде по детской хирургии


20-21 мая 2017 года студенты Донецкого национального медицинского университета им. М.Горького (Донецк, ДНР), приняли участие в Финале IV Всероссийской студенческой олимпиады по детской хирургии, которая проходила на базе детской городской клинической больницы №13 им. Н.Ф. Филатова. В состав команды вошли студенты 4 и 5 курсов, а именно:
Халабузарь Владислав (5 курс, 6 гр., 3 мед. факультет)
Кондрашова Дарина (5 курс 6 гр., 3 мед. факультет)
Лепихов Илья (4 курс 1 гр., 3 мед. факультет)
Залюбовская Любовь (5 курс 3 гр., 1 мед. факультет)
Шевякин Данил (5 курс 13 гр., 1 мед. факультет).

[Читать дальше + фото с олимпиады:]Инициатором поездки выступил капитан команды Халабузарь Владислав Андреевич, староста кружка детской хирургии и анестезиологии. После месяца упорных тренировок, команда отправилась показывать донецкую школу детской хирургии на международной арене. В олимпиаде приняли участие сильнейшие команды России – из Москвы, Ижевска, Саратова, Грозного, Ярославля, Нижнего Новгорода, Смоленска и других городов.
Команда студентов из ДонНМУ приняла участие в следующих конкурсах: «Осмотр», «Протокол», «Операция», «Анатомия», «Ход операции», «Десмургия», «Группа крови», «Перевод», «Конфликт», «Викторина» и заняла почетное III призовое место в общекомандном зачете.
В индивидуальных зачетах капитан команды Халабузарь В.А. занял I-ое место в конкурсе «Ход операции» и II-ое место в конкурсе «Анатомия», а студентка Залюбовская Л.В. заняла III-е место в конкурсе «Перевод». В конкурсе викторина наша команда также заняла III место.
Члены команды выражают искреннюю благодарность своим научным руководителям и преподавателям кафедры детской хирургии, которые приняли непосредственное участие в подготовке команды к этому ответственному и знаменательному событию в жизни нашего университета.
Как заверили участники олимпиады, "все члены команды готовы к дальнейшей упорной работе и участию в защите чести нашего университета на конференциях и олимпиадах такого уровня".
Фотографии участников:

(команда студентов из ДонНМУ, слева направо: Любовь Залюбовская, Дарина Кондрашова, Данил Шевякин, Илья Лепихов и Владислав Халабузарь)

(Илья Лепихов слева в сером костюме)

(Владислав Халабузарь, слева в темно-синем костюме)

(практические навыки выполняет Данил Шевякин)

(Любовь Залюбовская на переднем плане)


(Церемония награждения и тот момент, когда можно улыбнуться)

"Каждый в Донецке соприкоснулся с бедой или ощутил дыхание бездны" Г.Тарадин

медик
Глеб Годунов
Донецкий медик одним из первых видит то, что принесла война. Он может оценить и масштаб трагедии, и высокую концентрацию боли… Страдающему сложно принимать на веру успокоительную поговорку, мол, время – лучший лекарь. Но здесь и сейчас справедливой окажется реверсивная формулировка: донецкий врач – лучшее отражение времени.

Осенью 2014 г. большинство сотрудников Донецкого национального медицинского университета им. М. Горького решили остаться в родном городе. Украинские чиновники готовили ДонНМУ другую участь, распорядившись о его переносе в город Красный Лиман (население – меньше 25 тысяч), находящийся в контролируемой Украиной части Донецкой области. Киевский циркуляр возмутил преподавателей медуниверситета – и текстом обращения, и тональностью требований. За казёнными пропагандистскими штампами, восхвалявшими новую украинскую власть и клеймившими жителей инакомыслящего региона, не было ни слова о гражданской войне, развязанной Киевом, об обстрелах населенных пунктов Донбасса, о гуманитарных проблемах… В итоге около 750 сотрудников университета проголосовали за то, чтоб остаться в Донецке, и только 11 высказались за переезд.

[Читать полностью:]
Геннадий Тарадин, доцент кафедры госпитальной терапии ДонНМУ, был в числе тех медиков и преподавателей, которые не покинули свой город и остались со своими земляками в трудные времена. Имея публицистический опыт (автор изданий «2000», «Русская Народная Линия», «Православие.ру»), он на протяжении многих месяцев войны пытается осмыслить, что произошло с его родиной. Геннадий Тарадин уверен, что нынешнюю войну в большей мере можно назвать духовной или религиозной, чем национальной, территориальной, экономической. Считает одной из самых сложных проблем современного противостояния неразбериху в головах людей.
* * *
– Геннадий Геннадьевич, каким по прошествии двух с лишним лет видится собрание, где решалась судьба медуниверситета? Насколько оно отражало тогдашний общественный раскол?

– В городе осталось где-то 80% от довоенного количества профессорско-преподавательского состава ДонНМУ. В том числе – известные и высококвалифицированные сотрудники, профессора и даже академики АМН Украины (которых сама академия позже лишила этих званий, отнеся выдающихся специалистов самой мирной профессии к «пособникам террористов»). Сам «раскол» не произошел мгновенно. Люди по-разному воспринимали евромайдан и основные события 2014 г. Весна ознаменовалась бурными протестными маршами и принципиальным неприятием киевской хунты. Странно, но за весь период весны-осени 2014-го со стороны администрации университета не было высказано позиции по отношению к уже пылающей войне. Кто-то, как и я, был уверен, что Донбасс выстоит (другой вопрос – какой ценой и когда это закончится). Кто-то ожидал, что в Донбассе воцарится «украинский мир» с жёстким наказанием всех «провинившихся».

– Как психология дончанина менялась после 2014 года по мере превращения майданного переворота в войну?

– Первые признаки реальной войны мы заметили с середины апреля, когда над Донецком на сверхнизкой высоте летали военные истребители с полным боекомплектом. «Кого они собираются атаковать в городе?» – волновались и негодовали люди.
Самым тяжелым лично для меня было время с середины июля до конца августа 2014 г. Шло принципиальное военное противостояние на фронтах с непрогнозируемыми результатами. Донецк был пуст, как никогда раньше. Из того периода я как житель Киевского района не могу вспомнить хотя бы день без минометных обстрелов. Мне и многим моим землякам, включая известных сотрудников ДонНМУ, было уже тогда ясно, кто и за что воюет. С каждым разрывом мины или артиллерийского снаряда, прилетавших из аэропорта и с других украинских позиций, в нас закипала ненависть к военным преступникам, пришедшим в Донбасс. Под обстрелами пришла убежденность: украинского «нового порядка» здесь уже не будет. А если будет, то без нас. Всегда была наготове «эвакуационная» сумка с документами и ценными семейными вещицами, а в машине всегда был заполнен топливный бак (разумеется, уезжать планировали в Россию, а не на Украину). Мы так в семье и решили: живём здесь до тех пор, пока не начнут складываться дома вокруг…

– В это время преподавателю медуниверситета, наравне с другими дончанами, пришлось проходить интенсивный курс обучения в школе выживания?

– Да, пришли новые знания. Например, водители первым делом начали запасаться аптечкой и двумя-тремя кровеостанавливающими жгутами. Летом 2014-го в машине уже не слушаешь музыку, а специально приоткрываешь окна. Постоянно вслушиваешься, где прогремит первый «плюс». Еще лучше, если удастся выслушать «выход». А потом отсчитать в секундах время, вслушаться в характерный для мин свист и разрыв. В зависимости от района, который обстреливался, корректировались маршрут передвижения и – что очень важно – парковка.

Мои родители, которым под 80 лет, до сих пор периодически «ныряют в подвал» и проводят по несколько часов в ожидании окончания обстрела. Мне приходится часто общаться с больными из районов, студентами, коллегами. И вот я не встречал ни одного человека, который бы не пережил этот ужас обстрела из минометов, артиллерийских орудий, танков или РСЗО.

Каждый соприкоснулся с бедой или ощутил дыхание бездны. Кто-то потерял родственника, у кого-то во время мощного обстрела от инсульта скончалась бабушка, в чью-то квартиру залетела мина. Знакомая припарковала машину возле своего дома на Гладковке, забрала дочку, отошли метров на 100 – и… прямое попадание в их автомобиль. Моей коллеге позвонил домой больной, и она, находясь в зале, давала рекомендации. Сказала, чтобы приезжал в больницу. Прервала разговор и перешла в кухню. А через мгновение в зал влетела мина: темнота, пыль, крики, шоковое состояние. Но, к счастью, без жертв.

В многоэтажный дом на Магистральном, где живут мои родственники, попала ракета из РСЗО «Град». К счастью, сам снаряд длиной под 3 метра и весом 66 кг взорвался при попадании в межэтажное перекрытие, повредив окна, но не причинив разрушений внутри квартир.

Как-то проезжал по поселку Северный (один из самых обстреливаемых районов города). Увидел заглохшую «Таврию» с растерянным водителем и группу местных ребят. Пришлось отбуксировать машину по лабиринтам поселка. Со мной ехал пацаненок, лет 12-13, указывая маршрут. Он говорил о последствиях обстрелов, точно называя даты и количество пострадавших. Спрашиваю: «Из твоих близких знакомых кто-то погиб в этой войне?» Отвечает: «Да, Данил Кузнецов» (это школьник, погибший во время обстрела футбольного поля с украинских позиций в ноябре 2014 г.).

– За этот тысячедневный период войны как-то изменились ваши взгляды на профессию, отношение к призванию?

– Прочувствовал важность и незаменимость квалификации врача, особенно в экстремальных условиях и тогда, когда просто некому оказывать даже элементарные медицинские услуги. Хочется сделать всё, чтобы облегчить состояние людей, на долю которых выпало множество испытаний. В мирное время мы в любом случае взаимозаменяемы: так или иначе, больной не останется без медицинской помощи. А в военное время – иначе.

В последний год мы отмечаем рост многочисленных сочетанных заболеваний и клинических случаев, невероятно сложных в диагностическом плане. Сами удивляемся: откуда так много тяжелой патологии? Одна из причин – мощный и длительный стрессовый фактор, который является в большинстве случаев фоном развития многих заболеваний. К тому же во время мощных обстрелов люди, как правило, очень редко ходят в больницу…

Нужно сказать об огромной заслуге всей службы скорой помощи: врачей, среднего медицинского персонала, водителей, которые мгновенно отзывались на первые же сигналы об обстрелах и пострадавших. Это действительно наши герои, сильные духом. Они бросались в эпицентр обстрелов, вытаскивали всех, кто подавал даже мизерные признаки жизни.

– Кому не удалось найти замену, чего недоставало в военное время?

– Среди тех, кто покинул Донецк, было некоторое количество узко квалифицированных специалистов. Без них выполнение некоторых высокоспециализированных услуг было приостановлено. К большому сожалению, исчезла часть эксклюзивной и дорогой аппаратуры, а в некоторых устройствах просто «не нашлись» программные элементы (платы, датчики, штекеры и т.д.), без которых оборудование не может работать. К счастью, на сегодня выполнение большинства высокоспециализированных медицинских услуг в городе восстановлено.

В 2014 г., примерно с ноября, и в течение 2015 г. была тяжелая ситуация с медикаментами, когда Киев фактически перекрыл границы с республиками Новороссии. Ограничили передвижение не только всех групп товаров, но и лекарств. В начале 2015 г. фактически отсутствовали все медикаменты, растворы, перевязочный материал. Когда мы составляли списки необходимых лекарственных и расходных средств, заведующие отделениями подавали в заявке всё: от изотонического раствора до искусственных клапанов сердца.

– На этой войне гибнут ваши коллеги. Хирург-травматолог Степан Марчук, работавший в госпитале УВД ДНР, подорвался на мине в августе 2014-го... Константин Ставинский был убит снайпером под Никишино зимой 2015-го... Вы знали кого-то из них?

– Я работал вместе с Константином Сергеевичем Ставинским в одном институте (ИНВХ), но близко знаком с ним не был. Очень хорошо о нем написала наша землячка Ирина Белоколос: «Человек с потрясающим чувством юмора. Врач от Бога. Все, кто лечился у него когда-нибудь, или лечил у него кого-то из родных, знают, что позвонить Константину Сергеевичу можно было в любое время дня и ночи. И он никогда не бросал трубку, не просил перезвонить в более приемлемое время. Одевался и летел на зов того, кому нужна была помощь.

Ещё в студенческие годы Костя увлёкся альпинизмом. И это стало увлечением на всю жизнь. Ребята-альпинисты, с которыми он ходил в горы, говорят, что он был из тех, кто «стонал, но держал». На него можно было положиться. С ним смело шли в связке. И там, в горах, Костя не забывал о своём призвании. В любых непредвиденных обстоятельствах, а их в горах не счесть, можно было рассчитывать на квалифицированную медицинскую помощь. Всегда и везде. На следующий же день, после того как в Армении произошло страшное землетрясение, Костя был в Спитаке. По велению души и сердца. Потому что не мог по-другому. Именно поэтому он не уехал из родного Донецка, как многие ремесленники от медицины. Он работал в больнице, работал в госпитале, домой приезжал переодеться и помыться. С первых дней рвался на передовую. Главврач госпиталя не знает точно, сколько ходок в аэропорт сделал Константин Сергеевич. Заканчивалась смена в госпитале, и он уезжал «отдыхать». Потом выяснялось, что отдых этот проходил в спасении раненых бойцов в аэропорту. Он знал, что иногда жизнь человека зависит от того, насколько быстро ему окажут помощь. И он спасал. Вытягивал ребят после тяжёлых контузий, создал мобильную фронтовую бригаду реаниматологов. Бригада работает и сегодня. И будет работать».

– 27 октября 2016 г. во время ужасного обстрела Макеевки погиб главврач больницы МВД Андрей Владимирович Журбин. Тогда же погиб и отец маленькой Софии Садыковой, а сама девочка получила ранения.

– Да. Инициативная группа здесь занимались организацией помощи Софии: она нуждалась в хирургической и психологической помощи.

– У многих дончан, оставшихся в городе, сложное отношение к тем, кто уехал на украинскую территорию. Но, наверное, ни один из донецких «проклятых вопросов» не терпит поспешных обобщений, требует оговорок, допускает чудесные исключения?

– Да, бывают и удивительные исключения. Я, например, понимаю и только приветствую тех, кто за эти два с половиной года перебрался окончательно в Донецк с Украины (хотя в это, может, сложно поверить). Лично знаю около десятка человек. Это люди, которые просто не смогли жить в нынешнем государстве Украина из-за тоталитарного режима, системы доносов, прослушки. А также те, кто в силу своей основной деятельности просто не могли там работать. Речь идет о журналистах, социологах и даже военных, которые служат в нашей армии, несмотря на то что они родом с Украины. Думаю, что они и есть настоящие патриоты, понимающие, что нынешний киевский режим принес множество бед, что при нем нет никаких просветов и надежд на будущее, и уверенные, что без внешнего воздействия эта власть, вкусившая беззаконие и богатства, сама никуда не денется.

Интересны случаи, когда уехавшие из Донецка наши земляки, имея прекрасную возможность остаться и работать в России, затем возвращались обратно, в еще не спокойный город. Лично знаю историю с одной известной в Донецке семьей врачей. Их сын закончил наш медицинский университет, затем успешно защитил кандидатскую диссертацию; летом 2014 г. переехал в Москву – благо, там у него был родной дядя, известный в России профессор. Через некоторое время молодой доктор вполне заслужено получил должность по основной специальности в одной медицинской клинике Москвы. Но вернулся на родину в начале 2015 г. Родители: «Что случилось? Почему?» Ответ: «Я хочу жить в Донецке!» Этим многое, если не все, сказано.

Беседа с киевским врачом: что с «пациентом» и каков прогноз?

"Русская Народная Линия"
Диалог врачей «Киев-Донецк» …

На днях у меня состоялась беседа со своим давним другом, который родился в Донецке, окончил здесь школу и медицинский университет. Затем, после обретения Украиной государственности, переехал в Киев, где и работает по настоящее время врачом-хирургом. Филипп Стожаров - спокойный, рассудительный, небезразличный, с фирменным медицинским юморком, который иногда смущает не медиков. После длительного перерыва он приехал в родной город навестить своих близких, и нам удалось пообщаться на многие темы и, в частности, что представляют собой нынешние киевляне. Темой было обсуждение, что происходит в головах жителей столицы. Понятно, что дискуссия не претендует на объективность оценки, ни Филипп, ни я, такой задачи и не ставили. Просто его рассуждения мне показались очень интересными, то есть впечатления жителя Киева, как свидетеля трансформации ментальности киевлян. Хотелось бы отметить, что обилие медицинской терминологии в отношении оценки процессов и прогнозов не должны никоим образом восприниматься как проявления цинизма и жестокости. Это лишь своеобразный медицинский лексикон, тезаурус, используемый в качестве ёмкой медицинской аллегории, не более.

Геннадий Тарадин (ГТ): Филипп, как бы ты в целом описал психосоциальный портрет жителей столицы Украины?

Филипп Стожаров (ФС): Сложно сказать... Многих киевлян не видно, ну а из «деформированных» Майданом можно выделить, на мой взгляд, условно 4 категории: первая - откровенно недалёкие люди, лишённые самостоятельного мышления; другая - сволочи/подонки; третья - молодёжь, ну и четвертая - смешанная социопатическая публика (мизантропы, садомазохисты, фрики, вечные мятежники и другая «клиника»). Кстати, представители четвертой группы могут принадлежать к любой из первых трёх. Первые же две - это преимущественно взрослое население. Молодёжь - отдельная тема, они уже воспитаны в этом Содоме. Что касается взрослых... Тут поразительно что? У дураков удивительным образом отключены базовые уровни само- и мировосприятия: жизненная опытность, житейская мудрость, здравый смысл и элементарная логика. Вторая категория ветвится на идейных, в т.ч. свидомых, и безыдейных, условно тех, кто повелся на «безвизовый режим», «европейские стандарты жизни», «преференции в бизнесе», проще говоря, на «печенюшки Нуланд» и «кружевные трусики». Четвертая категория - ну, это те, кому просто атмосфера безумия в кайф вне зависимости ни от чего, кто бы ни был организатором, массовиком-затейником. Это то, как мне видится навскидку, без дополнительных уточнений.

ГТ: Ну, и каким же образом можно воздействовать на эти активные социопатические типажи, на твой взгляд, выражаясь медицинской терминологией?

[Читать далее:]

ФС: Из приведённых типов более-менее понятно, кто и в каком виде лечения нуждается. Кому «этиотропное»[1], кому «патогенетическое»[2], а кому лишь «симптоматическое», кому «хирургия», кому «паллиатив»[3] и хоспис, ну, а кому, если любое лечение, увы, не помогает, только - «декапитация»[4] с кунсткамеризацией[5] «декапитата».

ГТ: Казалось бы, был Советский Союз, существовала УССР, с общей историей, вековечными понятиями добра, зла, Родины, Победы и т.д. и после обретения нэзалэжности люди стали меняться...

ФС: Конечно же, страшно, что произошло с очень многими, с некогда, казалось бы, нормальными, хорошими и вменяемыми людьми. Я в течение 20 лет наблюдаю эту метаморфозу. Украина - первая в мире! Первая в мире территория, на которой два раза (!) за десятилетие победила оранжевая технология! В самом деле, как мало быть просто «хорошими людьми», чтобы дважды не наступить на одни и те же грабли. Украинцы умудрились это сделать.

Мне повезло, в кавычках и без них, как раз в начале 2014 года, когда я был вне интернета пару недель и вынужден был зеппинговать[6] укро-ТВ. Я видел, как этот информкаток разворачивается и набирает свои обороты: чёрное - белое, белое - чёрное, «чем чудовищнее ложь, тем скорее в нее поверят», Гитлер, Геббельс, Оруэлл... Для нас кажется смешным совет: «Оруэлл писал антиутопию, а не методичку к действию», а они здесь этого абсолютно не понимают.

Страшно то, что это весьма эффективно: мы знаем, что они зомби, они же считают зомби нас. Подмена или зеркальность понятий. Они верят, и мы верим; они знают, и мы знаем. Попробуй потягаться! «Украина не Россия» - уже не работает. Уже - гораздо хуже: окраина перетягивает на себя одеяло значений в попытке подменить собой Россию. «Путлер», «рашка», «рашизм»... «Россия - и не Россия» вовсе, но «финоугрия, московия, каганат, азиатчина, орда», «воровка-самозванка» и злобный извечный агрессор и поработитель. Украина же - истинная Русь, перманентная страдалица, освободительница Европы во 2-ой Мировой войне. Именно так, по лекалам американских и европейских учебников, они растворяют нашу, Великую Отечественную войну в мейнстриме Западного исторического подхода - антисоветского и русофобского. Исподволь, но неуклонно-последовательно уничтожаются значение и символика Великой войны и Великой Победы: «9 мая» потихоньку подменяется «8 мая», традиционная гвоздика уступает место, даже не маку, а скорее иллюстрации из атласа по проктологии, 22 июня 1941 «прячется за спину» 1-го сентября 1939, гонимы Красное Знамя Победы и Георгиевская лента, т.д. И главное - всё это это ра-бо-та-ет!

ГТ: Но не все же украинцы пребывают в информационном вакууме, многие выезжают, приглашаемы на рейтинговые российские каналы, ток-шоу. То есть, люди получают хоть содержание российских СМИ.

ФС: Само по себе - участие украинских политологов и экспертов в российских ТВ-программах - отдельная тема, поскольку я просматриваю их регулярно и много на протяжении всего этого времени. Признаюсь - это, зачастую, весьма небесполезно - наблюдать в доступном объёме за всем этим действом на протяжении продолжительного времени. Либерастороиды, а также окраинские «йагупопы, абажы», фантомасы, трансформеры, чупакабры, да и просто клинические олигофрены.

Конечно же, и обиженно-окая «сенбернарша» (да простят меня кинологи и собаки) - тоже в обойме хорошо узнаваемых зрителем образов профессиональных украинских захожан на российских ТВ-экранах. В общем, есть что и у кого почерпнуть. Вот, например, такая вполне характерная деталь. Как-то в одном из шоу у В.Соловьева Олеся «Волооковна» Яхно горячо негодовала по поводу некоторых, якобы не соответствовавших действительности, высказываний Петра Порошенко, приведённых в студии участниками дискуссии. А высказывания-то были не нарезные, в ютубе и СМИ они были растиражированы и каждому доступны для просмотра. Но! Яхно негодовала искренне! Она действительно была не в курсе сказанного её президентом! Просто не знала. Она твердила, что это неправда, и президент этого не говорил и не мог сказать. К чему я? Это - уровень, это - политолог, это - человек, который работает, вроде как, не только с интерпретациями, но и с фактами как таковыми и для этого по идее имеет все возможности перепроверить информацию, если уж получать её этой пани каким-то образом не получается из первоисточников.

И это человек, который работает с общественным мнением Украины. Поразительно! Она просто верит во всю эту чушь, которую же и отстаивает! Это было удивительное для меня наблюдение - она не лукавит, она верит в свою искорёженную правду, если там что-то от правды осталось. Что же тогда говорить о среднестатистическом окраинском потребителе, допущенному к восприятию информации? И в связке с подобного рода наблюдениями, следующий вопрос: почему в Москву с окраины едут из раза в раз несуны жовтоблакытной «правды»? Ведь там их до неприличия откровенно и часто макают в..., опускают и ставят в неудобные позы на потеху большинству телезрителей. И приглашенные не могут этого не видеть и не ощущать - но, даже не утираются и снова едут, едут и едут.

Нам кажется, что со стыда сгореть можно, когда тебя полностью «раздевают» перед аудиторией, масштаб которой просто огромен. Но, ведь они не просто так едут - им позволено, им оплачено, «благословлено» ехать в «логово агрессора», где их будут макать и ставить, ставить и макать. В чём смысл, логика и миссия? На мой взгляд, всё не очень сложно: их визиты, демагогия, публичное «побивание камнями», как и деланное, театральное, но, опять же публичное противостояние «Маскальскому Чудищу», удобно укладываются в матрицу нонешнего массового окраинского сознания. Их миссия сакрализована самим приездом - им позволено повышать голос, гримасничать, нести бред, но ещё, что не менее важно страдать на публике! Само же окраинское сознание, по сути своей, есть местечковое, существующее само по себе, изолированно, в разрыве с фактами, логикой, умом и здравым смыслом, но построенное на эмоциях, инстинктах и рефлексах. Украинские националистические рефлексии при полном алогизме не появились внезапно и из ниоткуда, а были инкубированы, обильно удобрены русофобскими установками Запада и чушью об украинской цивилизационной исключительности и первородстве. И десятки-сотни тысяч неофитов уверовали в своё избранничество и полезли со своей «правдой» в СМИ, на трибуны и телевизионные площадки.

ГТ: Как ты считаешь, а России эти «спасители мира» зачем?

ФС: Они нужны, поскольку правдивая информация о том, что же на самом деле творится с единокровным братом-украинцем остро, как мне представляется, востребована россиянами.

ГТ: Согласен, что востребована, но подобные «собратья» явно воспринимаются неубедительными в качестве представителей всех украинцев. Как ты можешь прокомментировать выбор авторами российских телепрограмм своих гостей из Украины?

ФС: Попробую коснуться некоторых важных аспектов этого вопроса: зачем приглашают Яхно, Ковтуна и им подобных.

Во-первых. Понятно, что российские СМИ работают на своего зрителя и такая работа, построенная на контрастах, несомненно, гораздо более эффективна. Однако, при этом, следовало учитывать и обратный эффект воздействия на зрителя другой, украинской стороны: там, в Киеве нет никакого контраста и тамошний среднестатистический, «лоботомированный»[7] информ-потребитель воспринимает лишь только то, что «наших бьют», и «бьют за пра-вду». Так им это видится оттуда, с Украины. Со всеми вытекающими последствиями: повышением уровня адреналина в крови, раздражением и ростом недоверия к России. Но, никак не трезвлением, для которого необходимо, прежде всего, духовное здоровье, подорванное у значительной части населения. Вот такая проблемка, однако.

Во-вторых. Еще мне кажется, что российская сторона не вполне верно поступает, приглашая на свои площадки откровенных лицедеев, оборотней и фриков в таком обилии. С одной стороны, число сочувствующих образу побиваемого, но отважного бунтаря-свободолюбца может увеличиваться. С другой же стороны, существует опасность фиксации в массовом сознании россиян общего образа украинца, исключительно, как отсталого, идиота, негодяя или предателя. Полагаю, что этот культивирование такого образа представляет опасность уже для жителей России.

В-третьих, вываливаемый на зрителя сумбур, воспринимаемый многими, как обобщённая система взглядов далеко не микроскопической по территории и населению Украины, находит живой отклик у так называемой российской оппозиции любой окраски. А «иммунизация» подобными идеями способна провоцировать обострение ряда «латентных[8] заболеваний» у той части общества, которая и без того уже поражена «возбудителями» раскола, нетерпимости, цветных революций и бунтов.

Впрочем, я благодарен за то, что интернет на Украине всё ещё позволяет смотреть и читать неокраинские СМИ «коварных северных захватчиков», жесточайшим образом зачищенные Киевом в своём официальном медийном пространстве. Возможно, в чём-то это заслуга и череды приглашаемых на российское телевидение ново-укров - наследников «великих ариетриполианцев и прародителей всех колен человечества».

ГТ: Ты в бытность своего пребывания в Донецке сталкивался с какими-нибудь проявлениями великоукраинских идей?

ФС: Вообще то, сравнивая ту эпоху и то общество с сегодняшним днём, многое становится на свои места. Начало 90-х. Талоны/купоны. Донецк. Универсам «Украина» (!). Очередь в ликёроводочный отдел. Длинная, преимущественно женщины. Кто помнит то время, тот знает, что водка была не только продуктом диеты, но и неким эквивалентом денег, в отсутствии таковых и в качестве таковых. Водкой можно было расплатиться, на водку можно было что-то обменять, водкой можно было и упиться, само собой. Очередь мирная достаточно и в общем разношёрстная, возле которой появляется мило-улыбчивый сухощавый субъект характерной наружности. Прохаживается вдоль очереди, говорит какие-то улыбчиво-вежливые слова, шутит. Напряжённые лица вокруг оттаивают - наши люди, особенно женщины, чутки к доброму слову. И тут, этот персонаж снимает свою галичанскую улыбку с физиономии и, по-прежнему, тихим, вкрадчивым, но теперь уже злым и ненавидящим тоном, произносит пару гадких, оскорбительных фраз в адрес потянувшихся было к нему доверчивых окружающих, и, сделав своё дело, «растворяется» в пространстве. Это был мой первый, и прямой, опыт знакомства с галициянами. Тогда мало кто знал, «что это за зверь и с чем его едят».

Несколько лет спустя... Донецкий драмтеатр. Премьера «Швейка». Я - не особенный театрал, по пальцам рук можно пересчитать спектакли, которые смотрел вживую. Но, этот спектакль я смотрел. Поручик Лукаш (А.Хостикоев) - русский язык, Швейк (Б.Бенюк) - украинский... Зло и добро. Интерпретация галичанская. Антирусская. Съели! Аплодировали! Так было, так раскручивалась спираль.

Еще воспоминание. Моя средняя школа. Мои лучшие школьные друзья: поляк, русские, еврей (вообще, классика: рыжий, внешность, мама, скрипка), молдаванин/румын, белорус. А если шире по классу, то ещё представители разной крови: немецкой, болгарской, армянской, эстонской, украинцы (ясен пень, включая Шевченко, а куда ж него), и ещё евреи, и ещё русские, и ещё двое ребят не пойму точно каких именно восточных кровей. Ну и так далее. И среди моей родни есть представители северных народностей, и берберы, и французы, и т.д. Интернационал. Советский народ. Совок! Союз нерушимый!

ТГ: А какие у тебя воспоминания об украинском языке в школьные годы?

ФС: В целом - нормальные. Наша классная руководитель (она же парторг школы, она же и отличный преподаватель украинского языка и литературы) предполагаю, по теперешнему времени была бы завзятой свидомиткой. А мой школьный аттестат равно-справедливо отмечен как «пятёрками» по русской и по украинской литературе, так и «четвёрками» - по русскому языку и мове. Равно-справедливо. В случае отсутствия в библиотеке книг на русском, читал книги на мове. Без особых проблем. «Кобзар» Шевченко - в доме. Мама любила украинскую литературу, хотя, предполагаю, что не только за соловьину мову, но и за привнесённые литературные образы. И факсимиле дневников Шевченко на русском, что наличествовало в доме, со временем пришлось ей не менее по вкусу. В меру своих сил и возможностей, с обретением Украиной «нэзалэжности», она противостояла проникновению на Донбасс идеологии агрессивного украинского национализма в лице разных драчей, мовчанов, дзюб и павлычков, пр. Да, совсем не так уж и давно даже представить себе было невозможно, что идея титульности украинской нации может оказаться активно воплощаемой в жизнь на территории бывшей УССР, ныне - нэзалэжной Украины, драматически вырванной из семьи советских республик с богатейшим наследством, в т.ч. подаренных ей клятыми москалями территориями.

ГТ: Какое впечатление у тебя от общения с нынешними киевлянами?

ФС: Мой круг, в общем то, ограничен семьей и коллегами по работе, поэтому их позиции мне достаточно хорошо известны. Сложно говорить обо всех киевлянах, конечно же. Понимаешь, я не стремлюсь к излишнему, тем более навязанному общению. Так, разве что, если случайно кто или что попадает в поле зрения. Не всё запоминается, так, скорее мои общие впечатления и интерпретации.

ГТ: Как люди восприняли присоединение или, скорее, возвращение Крыма в Россию?

ФС: Те, с кем я приходилось касаться этой темы, преимущественно с негодованием, конечно же. Вот, к примеру, одна моя шапочная знакомая. Ей ближе к 60-ти. Внук за год до Событий отучился курс в Симферополе, в казачьем колледже. В принципе, восторг: программа, условия обучения, русские казаки, русский язык обучения, лошади, дисциплина, отношение наставников к воспитуемым. Паренёк рассказывал о перспективе и собственном желании продолжить по окончании колледжа образование в РФ. Недостатков для родителей оказалось два: далековато от дома и дороговато - по совокупности издержек. Парня перевезли в Киев ещё до Событий. Теперь он кадет там, и каковы перемены в его мировосприятии - Богу ведомо. С его бабушкой пересекаемся по-прежнему. Каково её отношение к происходящему, не знаю - политику обходим стороной обоюдно. Но, во время самых-самых послекрымских событий наличествовала паника: «Путин вот-вот ещё и Мариуполь заберёт!». Ну, типа, «гад и вражина». Понятная паника и дезорганизация умственной деятельности неадекватная ситуации. Парадокс: «общепонятная» невменяемость, казалось бы, вполне вменяемого, отдельно взятого, русскоязычного, советского человека.

Ещё по Крымскому периоду. Пожалуй, один из единичных случаев, когда я сам спровоцировал контакт. Мужчина, старше 70-ти, статный, солидный мужик в возрасте, с явным сакроиелитом[9] и коленным артрозом, судя по походке. Он мне обликом напомнил моего частного преподавателя английского ещё по Донецку. Несколько раз я присматривался. Не родственник ли? Очень похож! Подошёл, заговорил. Оказалось, не родственник, я ошибся. Тема Крыма сама всплыла. Жаль, диктофон не включил - не ожидал. С его слов, он до пенсии работал далеко не рядовым чиновником в системе инфраструктурного обеспечения Крыма. Теперь радуется и поддерживает пресечение поставок воды, электрики и газа с Украины в Крым. До шипения и злобной ухмылки садиста на своём респектабельном, довольном лице. Ну, что тут скажешь, а?

Или вот. Как-то в комментариях к одному из постов у Мирославы Бердник (та, которая varyag-2007 в Живом Журнале), один молодой человек объяснил свою позицию по «уходу» Крыма. Он родился и рос с тем, что Крым - это Украина. Он - украинец, и когда Крым ушёл, то он потерял «своё», он потерял часть своей Родины. Примерно так. Вполне понятная позиция, на основе которой получилось что-то вроде конструктивного диалога. Но такие ситуации весьма редки, к сожалению.

Далее. Ещё один человек. Сергей. Пересекаемся дорогами несколько лет. Неопределённо преклонного возраста, маленький, сухонький, бесцветный сам по себе, но, зимой и летом одним цветом, тем не менее: всегда в резиновых сапогах и одной и той же коричневой куртке полу-плаще. Не бомж - старую, обитую дерматином входную дверь в его обиталище я видел. Скорее всего, даже телевизор у него есть, а скорее всего, ещё и радиоточка работает. Ногти пальцев рук убиты грибком. Наверное, получает какое-то социальное вспомоществование, но кормится сбором картона и прочим подножным кормом. Одинокий, невзрачный, незаметный и прозрачный. Педантичный и однообразный. Любитель вязко поговорить, это от одиночества и угасшей самости. Пофилософствовать о погоде, приметах, праздниках, ЖКХ-тарифах, ну, и о политике, а как же иначе. Я не особенно люблю пересекаться с этим монотонным человеком: остановившись, я редко умею уйти от словоохотливого беседовательника: он беседует - я слушаю, терплю, пока схлынет, поддакиваю. Одинокому человеку нужно выговориться - хорошо. К чему я? Поддакивать, когда речь идёт о том, что платёжки по коммуналке надо тщательно проверять и совместными усилиями призывать к ответу нерадивых чиновников за злоупотребления - я поддакивально поддерживаю, смиряясь и терпя. Когда же от этого, убитого жизнью и телевизором человека рябью пошли круги страстной антирусской галиматьи... Я - не Раскольников, а он - совсем не моя старушка... И совсем не философ. Ни он, ни я. Как-то так.

ГТ: Да, но украинцы же не могут не видеть откровенных уголовников, казнокрадов, бандитов, пришедших к власти? Какое к ним отношение?

ФС: Да они, зачастую, и не видят в них злодеев, либо же, наоборот, видят преступников во всех без исключения. В этой карусели, ещё больше закрутившейся в 2004 году, прицел здравого восприятия непоправимо сбит. Бесконечная вереница предателей и разоблачителей, затем разоблачение разоблачителей и всё по-новому. Если кто-то выказывает своё доверие кому-то из «элиты», то это происходит, скорее, наобум, навскидку. Вот, к примеру. Моя соседка. Женщина среднего возраста. Что-то типа кем-то она при кооперативе дома на побегушках. Вот, как-то раз застал её за чтением газеты, на лицевом развороте которой - огромное фото лишенного депутатской неприкосновенности и, на тот период времени, взятого под стражу борова Мосийчука, верного ляшковца и откровенного бандита.

Увидев меня она, эдак, сокрушённо-доверительно: «Вы знаете, а мне его жалко - подставляют его». Ну, я покачал головой, поцокал языком и ретировался. На самом деле, я вижу ситуацию следующим образом: женщина, обильно напичканная украинской пропагандой, ещё с советских времён воспитанная на доверии к массмедиа как единственным источникам правдивости, видит перед собой несчастного толстяка, с которым и вокруг которого, происходят какие-то неприятные вещи. И «прощёлкивает» у неё на подкорке: «Кого-то чморят, значит что-то тут не так; ведь, как правило, гнобят и преследуют у нас плохие хороших, а вовсе не наоборот». Поэтому, и жалко ей этого парня.

Женщина пожалела образ этого персонажа через призму своего советского, или постсоветского, или русского, или даже христианского мировосприятия. Она его пожалела. Не вдаваясь в подробности, детали, нюансы и суть. Гонимый человек - он несчастен, а те, кто его гонит и преследует - проклятые гонители и преступники! Увидела в газете и отрефлексировала. Так воспитана. Двоичный код? Непосредственный, наивный, по-детски однозначный, во многом, именно, русский и беспощадный. Сродни «русскому бунту», как ни парадоксально. То есть, беспощадная милость, как и беспощадный бунт. Вектор разный, но природа, как мне кажется, одна и та же - совместное переживание или жалость, сочувствие несправедливости в самом благородном их понимании.

ТГ: Тех людей, о которых ты говоришь, так или иначе можно назвать интеллигентными, а не клиническими социопатами.

ФС: Ну, в общем, семантически да. Интеллигентность. Я пользуюсь этим термином. Но для меня он аморфен. Может быть со знаком плюс, может быть и с обратным знаком. Для меня лично. Я его скорее не люблю. Но употребляю, а как же иначе?

Вот ещё одна история. Знаешь ли, когда, не ожидая никаких особых впечатлений, просто бредёшь себе «по прерии»... И вдруг. На полупустынной улице - остановка общественного транспорта. Лавочка при остановке. На лавочке две женщины зрелого возраста. Я просто прохожу мимо и, не подслушивая, слышу фрагмент разговора: «Я б на месте Парашшшенка... этот Данбассс сашшшгла бы». Это случайное наблюдение. Лето текущего 2015 года. Относительно спокойное время на линии вооружённого противостояния. И это характерное обилие злобных шипящих! С виду привычные, домашние, интеллигентные, располагающие к себе женщины, в общем, «обычные нормальные тетушки». И как так можно добровольно лишиться рассудка?

Ну, и ещё одна зарисовка напоследок. Ещё одна моя соседка. Это уже настоящая среднестатистическая свидомитка. И фенотипически[10], и ментально. С начала Событий 2013-2014 свидомо перешла на мову - оказалось, что вот это для неё и есть «сермяжная правда» жизни. Как и вышиваночно-трипольский патриотизм, гиднисть, майдаунные скакания, восхождения с окраинским двуколором на Говерлу, территориальные претензии к России и т.д. Активна и энергична, лет, эдак, немного за 50. Бесплатное советское образование и трёхкомнатная квартира - как «проклятое наследие» ненавистного «совка». Определённые акцентуации в плоскости мнительной тревожности и настороженной подозрительности. Зарабатывает БАДами[11] - сетевой маркетинг (США, мормонская компания), пыталась несколько лет меня туда же затащить. Во всяком случае, это человек, которого я более-менее знаю на протяжении лет и имею возможность давать некоторые оценки. В принципе, на бытовом уровне, она - вполне добрая и отзывчивая. Однако, опасное сочетание высокой активности и заидеологизированности. Такие способны как на многие благоглупости, так и агрессию во имя своей свидомитско-бандеровской идейки. В частности, из-за них многие вменяемые киевляне стараются скрывать собственную политическую активность, будь то улица, очередь или социальные сети.

ГТ: Филипп, как может произойти выздоровление украинского общества? Возможно ли это в принципе и что нужно для этого сделать?

ФС: А существует ли это явление «украинское общество», как таковое вообще? Очевидно, да, как сообщество потребителей, как винегрет из разобщённых, самих по себе, «микрокосмов в макрокосме», тоже - да. А как единый социальный организм, однозначно, нет!

ГТ: А что же происходило с 1991 года на Украине? Общество не строилось, не укреплялось?

ФС: На мой взгляд, происходило естественное увядание, омертвение части территории, которая не могла жить вне Русского мира по определению. Украина - как часть целого, и обреченная на гибель вне целого, как бы это ни бесило украинских националистов. Это надломленная ветвь, которая какое-то время живет иссякающими соками раненого ствола, но рано или поздно неизбежно усыхает. Та ситуация - «ни жив, ни мёртв» - это как раз об Украине сейчас. Забвение основ и самозабвение, духовная дезориентация и разруха в головах... Искорёженные системы ценностей, и зазеркалье понятий.

ГТ: И что же дальше? Можно и что нужно сделать?

ФС: Возможно ли что-либо сделать в настоящих условиях? Безусловно. Можно и нужно! Хотя многие возможности утрачены, как мне кажется, на многие десятилетия вперёд, если не навсегда. Да, необходимы колоссальные усилия и тяжёлый труд на всех уровнях. Впрочем, об этом в двух словах не скажешь. Эта большая тема, безусловно, требует отдельного обсуждения. Отмечу лишь самое элементарное, как мне представляется, что необходимо сегодня сделать - уничтожение чудовищного маховика человеконенавистнической пропаганды, основанной на лжи и дезинформации. Всё-таки деструктивная роль в таком масштабе и за относительно короткий период времени просто поразительная! Необходимо обнажение правды и уличение не внешних врагов в развращении украинского общества, а, прежде всего, себя, то есть то, что называется покаянием.

ГТ: Легко сказать, это же тяжелейший волевой поступок...

ФС: Так ведь, лиха беда начало. И, здесь, речь не о пластической и косметической хирургии. Нестроения живого общественного организма врачуются сложно, долго и комплексно, подчас, болезненно, с проникновением во все сферы его жизнедеятельности.

Беседовали Геннадий Тарадин и Филипп Стожаров



[1] Этиотропное лечение предусматривает комплекс мер, направленных на устранение причины заболевания;

[2] Патогенетическое лечение направлено на механизмы развития болезни;

[3] - паллиатив - неисчерпывающее, временное решение, полумера. Изначально этим словом называлось лекарство или какое-либо иное средство, дающее временное облегчение больному на уровне устранения отдельных симптомов или улучшения самочувствия, но не содействующее излечению болезни.

[4] - декапитация - букв., обезглавливание.

[5] - кунсткамеризация - неологизм Филиппа, производное от «кунсткамера».

[6] - зеппинг - от англ. «zapping» - переключение ТВ-каналов на пульте.

[7] - лоботомированный - перенесший операцию лоботомии - нейрохирургическая операция по удалению или рассечению долей головного мозга.

[8] Латентный - скрытый, внешне не проявляющийся, вялотекущий.

[9] Сакроилеит - воспалительное поражение крестцово-подвздошного сочленения.

[10] Фенотипически - здесь: по внешним проявлениям.

[11] БАД - биологические активные добавки.

Реанимация старого беса. У Дэвида Рокфеллера 6-ое донорское сердце

Дэвид РокфеллерВот это и есть настоящий киборг. Не понарошку, не для пиара. А вас, украинцы, нагло дурят. Органы ваших типа "киборгов" вот где, ну или в похожих телах.
Знакомьтесь. Это Дэвид Рокфеллер. Ему 12 июня - сто лет и у него шестое (!) донорское сердце. Шестая операция длилась 6 часов, и была сделана командой частных хирургов в его главной резиденции, в любимом родовом имении в Покантико Хиллз, Нью-Йорк. Реабилитация будет проходить на его острове Вануату посреди Тихого океана.
Через 36 часов после операции 99-летний миллиардер позволил журналистам задать ему несколько вопросов.
«Каждый раз, когда я получаю новое сердце, словно глоток жизни прокатывается по моему телу. Я чувствую себя активным и живым», — заявил миллиардер.
Кстати в 1988 и 2004 г. этот настоящий киборг получил и новые донорские почки и поговаривают, что собирается дожить до 200 лет. А чем черт (здесь не в переносном смысле) не шутит, доноров сейчас полно в Украине. Да и денег тоже. Такой клиент даже сам может выбрать предыдущего носителя своего будущего сердца, еще при жизни донора. Какие могут быть сомнения? Он же платит. Если Рокфеллер и ему подобные затевают войны, уносящие десятки-сотни тысч абсолютно невинных граждан по всему миру, могут же они себе позволить для себя любимого под заказ выбрать лучшее сердце? Ведь признался, что это как "глоток жизни", поэтому его понять, конечно же, можно. Разыгрался своеобразный аппетит.
Ох, как таким "царям земного" страшно уходить из этой жизни! Ведь чуют же, где их следующий "приют" будет. Чуют.